Представьте, человечество вымерло, на Земле не осталось ни одного человека. Шум городов стихает, природа делает вдох — и начинает переписывать правила игры. Чаще всего мы думаем, что эстафету разума подхватят наши ближайшие родственники — шимпанзе или обезьяны. Но давайте честно: приматы слишком консервативны. Они миллионы лет сидят в своих тропических нишах, и наш уход вряд ли заставит их резко открыть квантовую физику. Истинный наследник уже среди нас, и он смотрит на мир холодным, оценивающим взглядом чёрных глаз-бусинок. Это врановые. И особенно — ворон.
Почему именно они? Потому что прямо сейчас, пока человечество ещё топчет планету, эти пернатые гении ежедневно доказывают, что они умнее всех остальных.
Начнём с того, что у воронов нет неокортекса, которым так гордится наш вид. Вместо него — чрезвычайно плотно упакованные нейроны в паллиуме. По плотности нейронов их передний мозг превосходит даже мозг некоторых приматов. Учёные сравнивают ум ворона с ребёнком, которому 7 лет, эти птицы прекрасно понимают причинно-следственные связи.
Знаменитая басня Эзопа про ворону, бросавшую камни в кувшин, чтобы поднять воду, — для них не сказка, а пройденный этап детского сада. В лабораторных экспериментах вороны не просто кидают камни, они заранее оценивают объём вытесняемой жидкости и целенаправленно выбирают тяжёлые предметы, игнорируя лёгкие. Вороны делают крючки из веток и проволоки, чтобы достать личинок из щелей, причём они нередко носят инструмент с собой, чтобы не изготавливать его каждый раз заново. Это не инстинкт — это спланированное производственное поведение.
Вороны живут в сложных социумах с динамической иерархией. Они помнят не только своих собратьев, но и нас с вами. Многолетний эксперимент биолога Джона Марзлаффа доказал: вороны узнают лица конкретных людей, которые когда-то их поймали или обидели. Причём эта информация не умирает с очевидцем. Птицы передают знание об «опасном человеке» новым поколениям, которые никогда лично с ним не сталкивались. У них существует культурная передача образа врага.
Кстати, о культуре. У воронов зафиксированы региональные диалекты и разные «технические традиции». Популяция в одном городе может открывать мусорные баки одним способом, а в другом — совсем иным, и эти навыки передаются через обучение, а не через гены. У них есть даже некое подобие погребальных ритуалов: когда ворон находит мёртвого сородича, он созывает всю округу громким карканьем. Стая слетается не для того, чтобы скорбеть, а чтобы провести расследование и выяснить, что убило товарища — хищник, яд или электрический провод. Это коллективный анализ угроз, прото-научный подход к безопасности.
Если люди исчезнут, города останутся. И для воронов это будет не кладбище, а идеальный тренажёр. Они уже освоили наш мир до мелочей. В Токио вороны научились бросать грецкие орехи под колёса машин на пешеходных переходах, дожидаться, пока загорится красный свет для автомобилей, и спокойно забирать раздавленное ядро с зебры, не рискуя быть сбитыми. Они синхронизировали свой график с графиком вывоза мусора и умеют расстёгивать молнии на рюкзаках зазевавшихся туристов. Их разум не просто реагирует на среду — он активно перестраивает правила игры под себя.
Сейчас главный ограничитель для воронов — отсутствие огня и, как следствие, металлургии. Но так ли это критично на старте? Огонь — это лишь источник тепла и возможность изменять свойства материалов. Уже замечено, что некоторые хищные птицы в Австралии специально подхватывают тлеющие ветки во время лесных пожаров и переносят их, чтобы устроить поджог в новом месте и выгнать добычу. Ворону, с его умением планировать будущее, остаётся лишь заинтересоваться не убегающей добычей, а самим теплом. Представьте случай: особо гениальная особь зажимает в клюве уголёк после грозы и приносит в гнездо, чтобы пережить холодную ночь. Дальше — закрепление навыка, обучение потомства, и через несколько тысяч лет мы получаем пернатого кузнеца.
Ещё одно узкое место — манипуляция предметами. У них нет рук, но есть клюв и лапы, способные фиксировать ветки. При этом вороны демонстрируют невероятную координацию «клюв-лапа» и могут действовать ими как пара рук: одна лапа придерживает орех, клюв долбит. В случае эволюционной гонки после нашего исчезновения те особи, у которых лапы станут чуть более хватательными, получат колоссальное преимущество.
Вороны живут по 20–30 лет в дикой природе, а в неволе — до 70. У них длинное детство, в течение которого молодёжь учится у стариков. Это идеальная формула для накопления культуры. Если человечество исчезнет, ворона
м не нужно будет изобретать колесо с нуля — они уже стоят на плечах собственных эволюционных достижений.
Поэтому, когда человечества не станет, то из заросших городов выйдут не задумчивые шимпанзе с палками, а стая воронов с пониманием гидравлики, многоступенчатого планирования и другими навыками. Они построят свой мир, и он будет, скорее всего, не добрее нашего. Зато он будет умным, громким и очень хорошо организованным.
